История эта, если читатель сочтет все случившееся историей, началась в конце теплого весеннего дня.
Было еще совсем светло, но вечер уже приближался, подкрадывался, намечался удлинившимися тенями и сладкими майскими запахами. Многолюдно было в этот предзакатный час в известном на весь мир московском сквере, где публика в полувечерней неге лениво смаковала весеннюю благодать. Но внезапно как-то душно стало вокруг, как-то тягостно и трудно дышать, как случается, когда внезапной болью перехватывает сердце. Воздух вдруг стал густ и инертен, слишком плотен, обременителен для дыхания, в висках застучало, смутная тревога наполнила сердца присутствующих ощущением подкравшейся неприятности. Одуряюще повеяло ландышами и сиренью и еще чем-то, напоминающим запах отдаленного пожара. И даже вроде бы маленький смерч какой-то наметился, завертелся по асфальту, приподнял юбки, заставил взлететь волосы, но тут же притаился, притих, исчез. И гром вроде бы заворчал тихо, но явственно, словно тигр, притаившийся в густых джунглях.
— Гроза начинается, — подумали все и, как по команде, дружно посмотрели на небо.
Но небо было по-весеннему чистое, безмятежное, дождю просто неоткуда было взяться, и все остались на своих местах. В этот-то момент и появилась в центре сквера странная парочка. Никто не заметил, откуда она взялась, но некоторые, умные задним числом, впоследствии утверждали, что захотелось им при виде этих двух протереть глаза, а кое-кому даже и перекреститься.
Не заметить эту пару трудно было даже привычной ко всему московской публике. Внимание привлекала, прежде всего, девица с неправдоподобно длинными, но вовсе не худыми ногами, затянутыми в розовые лайковые сапоги. Впечатление усиливалось немыслимо короткой, в тон сапогам, юбкой, вызывающим корсетом, высоко поднимающим полуобнаженную грудь, несколькими связками огромных бирюзовых бус и ослепительной гривой цвета марокканского апельсина. Желающие, а таких оказалось предостаточно, смогли заметить сквозь заслоны ярчайшей косметики, что девица очень недурна и молода. Мужчина при девице был в возрасте, среднего роста, подтянут, одет в дорогой, наглухо застегнутый черный китель, безукоризненные брюки и туфли крокодиловой кожи, слегка прихрамывал, опирался на трость, на руках имел массивные, издалека заметные перстни.

( Читать дальше )

Ведь всякая красота, даже самая маленькая, пусть самая бесцельная, имеет для каждого из нас большую ценность. Она смывает наши душевные огорчения, она дарит нам лёгкость, и всякий раз даёт нам капельку счастья. И верится: ни одна из этих капелек не пропадает даром в нашей, порою такой бестолковой жизни…

Был летний, солнечный день. Я возвращался из Чехии. Стоя в коридоре СВ вагона возле своего купе, смотрел в окно и радовался чудесному, естественно-гармоничному сочетанию красок в природе. Вдоль железной дороги величаво тянулись красиво-изящные зубчатые горы. Временами по сверкающим каменным руслам среди пышной зелени неслись горные ручьи. Изредка перед моим взором проплывали, усеянные цветами нежных тонов, холмистые равнины. Иногда вдали солнечной полоской блестели горные озера. В глубоком небе висели величавые и легкие облака. Время от времени мимо нашего поезда пробегали красивые, увитые зеленью, маленькие вокзальные станции. Иной раз возникали придорожные посёлки – нередко с полукруглыми башенками, костелами и садами…
Во всем чувствовались свежесть и чистота простой земной жизни.
Это разнообразие постоянно держало мои глаза в напряженном ожидании чего-то нового, усиливало очарование и одновременно развлекало меня…


( Читать дальше )

И теперь уже каждое внеклассное мероприятие ее не то, чтобы тяготило, но она чувствовала себя виноватой, когда приходилось мужу в пятницу вечером говорить в очередной раз, что не получится поехать на дачу… или пойти в гости к Савицким. А того хуже – просто не посидеть дома перед телевизором, забыв про работу, про саму школу и про своих детей. Она до сих пор всех учеников, теперь уже восьмиклассников, называла детьми.

Вот и завтра опять придется вечером, видно, перекраивать все планы на субботу. На классном часу они должны, наконец, определиться, куда всем составом выедут на запланированную осеннюю экскурсию в эти выходные.

— Ребята! Сегодня не будем обсуждать никаких вопросов, кроме экскурсии на завтра или на воскресенье. Мы должны были летом еще провести поездку под названием «Достопримечательности родного края», но я так и не смогла никого собрать во время каникул. Вы какие-то пассивные стали, ничего вам не интересно. Кому ни звонила, у всех тысячи причин нашлись, чтобы не ехать. Неужели лучше дома перед телевизором было проторчать, чем зАмками полюбоваться или в Беловежскую пущу съездить на зубров посмотреть?


( Читать дальше )

В тот поздний зимний вечер я в буквальном смысле прилетел на свое первое в новом статусе интервью, совершенно не зная, чего можно ожидать от этих незнакомых мне людей. За круглым столом в полумраке меня ждали трое: два молодых человека и девушка лет тридцати – тридцати пяти с кудрявыми рыжими волосами. Лица у них были серьезны, даже мрачны, и я сразу почувствовал, что все трое волнуются, в особенности девушка, чего никак нельзя было сказать обо мне: я чувствовал себя уверенно, хотя и не имел ни малейшего представления о том, что может интересовать эту троицу (опережая события, скажу, что их вопросы меня приятно удивили, и, хотя ни на один из них я не знал точного ответа, мне в какой-то степени было даже приятно отвечать – по крайней мере, это были не те скучные бытовые вопросы, о которых меня успело предупредить мое новое более опытное окружение, которое, к слову сказать, посоветовало мне на все вопросы отвечать максимально кратко и, по возможности, двусмысленно, и если второй пункт не вызвал у меня никаких нареканий, то с первым дело обстояло сложнее, поскольку я всегда был чрезмерно общителен, а иногда даже до наивного откровенен).
Итак, миновав два-три обязательных вводных вопроса, о которых я также был предупрежден, девушка, глядя на меня практически в упор, спросила, есть ли будущее у человека в целом, и я, не задумываясь ответил, что будущее у человека есть, ведь даже если его нет – это тоже будущее.
Бесплатные программы поиск вакансий по крупным городам.
Тогда молодой человек справа от девушки спросил: «Влияет ли Космос на жизнь каждого из нас?» — «Космосу, как любому живому существу, не может быть дела до каждого из тех, над кем он имеет преимущество», — ответил я.
«Предрешена ли судьба?» — снова спросила девушка. – «Ваша – да, а вообще… не всегда», — ответил я.

( Читать дальше )

Пим выглянул из-за угла, и там увидел то же самое: дом, дорожки, машины ездят, … дерево, а джунглей не было. Гаражи: надёжные, каменные, которые неожиданно выросли посреди тихого квартала, сначала его повергли в ужас, но проследив с пол-часа и не заметив около этих строений никакой особенной суеты, не считая прошествовавшего мимо человека в штанах и с сумкой, да резво пробежавшей группы ребятишек, дальше. Наконец, он осмелился выйти сам и остановился, оглядываясь на большие двери. Решёток не было, звуков и привычного запаха он не почувствовал. Странные клетки! Но сейчас некогда додумывать и выяснять об их жильцах, нужно торопиться. Он пробирался опытно скрывая своё тело, везде, что могло помочь его тайности. Опасность! Из большого дома вышел человек с голыми ногами, прошёл совсем рядом, но не заметил. И Пим, одним прыжком, одним махом ловко спрятался между кустами, перед большой дорогой. После первых наблюдений сразу же стало понятно, что дорогу не так-то просто перейти: ходило много людей, и туда сюда сновали твёрдые коробки – их машины. Почти все люди, сидя в машинах, держались за обруч (почти такой же висел в его клетке, он иногда в него прыгал). Но сейчас это к делу не относится, его внимание притягивал тротуар на противоположной стороне. Где тоже ходили люди, а дальше стояли стеной такие же дома.

( Читать дальше )

Дал Бог день — даст и пищу. Нет, ну так он, конечно, далеко не уедет. Так и будет до гробовой доски лямку тянуть, еле сводя концы с концами. Но это кому как нравится. А другому охота по острию биржевого ножа ходить: или пан, или пропал, правда, можно и миллиончик себе на счет положить. Зато азарта сколько, кровь в жилах кипит, давление скачет! Страсть, да и только!
— Нет, ну какая же это работа? Это скорее развлечение, игры для взрослых. С такими игрушками и с жизнью расстаться недолго. А кто не работает, тот да не ест. Это еще апостол Павел сказал.
— Ну, знаешь ли, а кто сказал, что играть на бирже — это не труд? Воды-то много утекло с той апостольской поры, сейчас столько работ, каких раньше и придумать нельзя было! Вот, например, профессия такая тяжелая есть, интересная, журналистская. Сидит труженик за монитором, всякую грязь людскую выискивает, выуживает из канализационной интернет-трубы, а потом смакует на газетных страницах. Глазки болят, пальчики деревенеют от усталости — так ведь охота пуще неволи! Тяжелый труд, вредное производство! Не всякий выдержит! Что — тоже не труд?
Скрипт хостинг картинок.
— Труд-то всякий бывает, и бестолковый, да и просто вредоносный. Может, ему за лопату взяться, так и на человека стал бы похож? А то затеряется совсем в виртуальных джунглях, совсем связь с жизнью потеряет?
— А если он, как я, труженик самозабвенный?! Может, для него его работа — и ястие, и питие, да и десерт впридачу. Что — семья? Крутитесь, милые, как хотите: зарплату отдал, я на работе. Нет меня, абонент временно недоступен. Ребенок, ты в каком классе? Уже на втором курсе? Когда успел, смотри-ка! Молодчина! Ну, давай, пятерки получай! Что-о-о-о? Нет, сами разбирайтесь, мне на работу пора. Целую, милая, прощай.

( Читать дальше )

Когда меня донимали старшие ребята во дворе, я приходил расстроенный домой, укрывался с головой пуховым одеялом и начинал тихонько, чтобы никто не услышал, всхлипывать, выражая таким образом свое отношение к несправедливости. Со временем плач перед сном превратился в своего рода ритуал. Даже если в какой-то день меня никто не обижал на улице, я все равно старался вечером немного поплакать, вспоминая о былых нападках моих недругов.

Когда я окончил школу и поступил в университет, времени на проливание слез у меня стало побольше. Я сделал все возможное, чтобы с одиннадцати до двенадцати вечера мне никто не мешал вдоволь наплакаться. Частенько сидя на последней лекции, я с тоской поглядывал на часы, отсчитывал минуты, мечтая о том, как бы поскорее оказаться в своей любимой постели. Иногда я не успевал вернуться домой вовремя. Тогда мой плач несколько смещался. Однако я старался всячески избегать подобных недоразумений.

Когда, например, поздно вечером показывали футбольный матч с участием моей любимой команды или захватывающий триллер-оскароносец, мне приходилось их записывать на кассету и смотреть на следующий день, соблюдая тем самым принятый мною ритм жизни.


( Читать дальше )

Соседа вся улица Васькой кликала, жену его – Клавкой, Царство ей небесное, хорошая была женщина. А главное, терпеливая! Васька тоже мужик был неплохой, но чтобы с ним жить – терпение огромное нужно было. Вот Клавдия и натерпелась за 50 лет совместной жизни так, что под старость лет совсем спокойной сделалась и на Васькины причуды особого внимания не обращала. И на пьянство в том числе.
— Клавка, а Клавка, — кричал из спальни Василий. – В последний раз спрашиваю: дашь на опохмелку?
— Отвяжись ты от меня, старый хрыч, — буркнула под нос Клавдия и, сняв с себя передник, направилась к входным дверям.
— Ты куда это, змея подколодная, опять к соседке на меня жаловаться пошла? Молчишь? Ну, молчи! Не дала денег на опохмелку? Щас пока к Люське бегаешь, я себе голову топором отрублю.
энциклопедия вооружения, учебная и справочная литература.
— Руби, милый, руби, ты за наши 50 совместных лет, чем только меня не запугивал, — спокойно ответила на шантаж Клавдия и захлопнула за собой дверь.
Правда, долго у соседки усидеть не смогла: сердце как-то нехорошо билось, словно случиться что-то должно. И минут через тридцать Клавдия уже открывала дверь родного дома. Как открыла, так бездыханная на пороге и свалилась потому, как страшная картина предстала её измученному взору: на столе со скатертью улитой кровью стояла голова её супруга с висящим до самого подбородка языком, рядом с головой лежал топор.
Очнулась Клавдия от резкого запаха нашатыря. И первоё что увидела, вернее кого – это Васю.
— Я что в раю? – удивилась женщина.
— Нет дома, дура, — ответил супруг, — что теперь, и пошутить нельзя?
Как выяснилось, Василий облил скатерть вареньем, простриг в ней дыру, раздвинул столешницу, залез под стол, голову просунул через дыру в скатерти… и сел поджидать жену. Правда, после этой шутки он года два супругу не разыгрывал потому, что у неё после этого случая сердечко пошаливать стало.
Ну, а года через два всё забылось, улеглось…
— Клавка, а Клавка, в последний раз спрашиваю: дашь на опохмелку?
— Отвяжись ты от меня, старый хрыч, — буркнула под нос Клавдия и, накинув на себя шубейку, отправилась к соседке, чтоб избежать скандала с супругом.
— Клавка, ты если денег не дашь, я удавлюсь, — угрожающе закричал ей в след Василий.
— Ой, слушай, удавись, а? – предложила ему женщина. – А то устала я от тебя за последние лет тцать.
И лишь только дверь за женой захлопнулась, Василий накинул на себя тулуп, впрыгнул в пимы и вышел во двор. Соорудил огромную петлю, разместил её на потолке посреди двора, через рукава тулупа продёрнул крепкие верёвки, подтащил табурет… в общем, выглядело всё куда естественнее, чем с отрубленной головой.

( Читать дальше )

И только существа Высшего разума – волшебники, маги и колдуны – способны влиять на материю и энергию, по своей воле изменяя их сущность при помощи информации – заклинаний, которые и называли в народе магией. Но за всё приходится платить и в то время, когда обычные люди влюбляются, женятся, рождают и воспитывают детей, не отказывая себе и в других удовольствиях мира сего, великие подвижники, посвятившие свою жизнь изучению законов вселенной, ограничивают себя во всём, дорого ценя каждую минуту своего времени ради Высшего познания. Они обучались у лучших учителей Заправского волшебства и изучали истинную природу вещей и влияние на них, и процессы, проходящие в них, при помощи заклинаний. Волшебники и маги проходили обучение в официально разрешённых центрах – Академиях и Университетах, – деятельность которых только приветствовалась главами европейских государств до определённого времени. Свобода волшебников была ограничена законом и господствующей Церковью, и любое злое заклинание они могли изучать только для борьбы с ним. Деятельность Центров магии и волшебства контролировалась полицией и религиозными организациями. В отличие от них колдуны – самоучки и недоучки – имели полную свободу действий и контролировались исключительно своей совестью (а если её нет, то – ах!) и поэтому все их поступки были направлены на личную выгоду. Колдуны преследовались всеми государствами, и им постоянно приходилось менять места жительства, постепенно удаляясь от центра мировой цивилизации в леса, горы, пустыни или, после открытия Америки, они уплывали за океан. Обычно колдуны и чародеи испытывали действие заклинаний на себе, слугах и животных, и, в основном, они-то и двигали науку Заправского волшебства вперёд, в то время как их противники искали способы для их нейтрализации«…
скачать книги, огромный выбор.
************** Книга Игзак. 2067 г.

( Читать дальше )

А может быть, просто рисует кто-то капли на моем окне. От этой сырости гибнут книги, вырастают цветы на стене… И, Боже мой, как одиноки те, кто приходит ко мне! Сто лет одиночества. Они приходят: то Питер Брейгель, то Сартр, то Рене Маг Рит… дверь давно нараспашку, я не помню, куда подевались ключи… и тот, кто садится по правую руку, всегда со мной говорит, а тот, кто садится по левую руку, — молчит.
Погода в Самаре
Сто лет одиночества… О тебе здесь напомнит лишь бой часов, их неровный ход, цитата из Куатье, вспышка молний, да несколько очень старинных нот. Уже два года, два долгих года не видно звезд, только дождь идет… Я смотрю на рисунок из воска, и лучше б не знала, что тебя ждет – сто лет одиночества… Однажды, вернувшись из всех Америк, ты будешь стоять у стены – После стольких столетий разлуки и семнадцати лет войны. Из парадной напротив выйдет ребенок и спросит, кто ты такой… Он уйдет не дождавшись ответа, пронизанный вселенской тоской. Ты прочтешь на стене эту странную фразу, написанную детской рукой: Сто лет одиночества… Сто лет одиночества… Сто лет одиночества… но не со мной.